«Полтора месяца не мог говорить». Ветерану СВО с ПТСР за полчаса отменили все диагнозы и обвинили в самовольном оставлении части

29-летний ефрейтор Валерий Дымов после минно-взрывной травмы, полученной в ходе специальной военной операции, столкнулся с тяжелыми последствиями для здоровья. После ранения он потерял способность говорить, проходил лечение в психиатрических стационарах и по итогам военно-врачебной комиссии получил категорию «В», то есть был признан ограниченно годным к военной службе.

По заключению врачей, ему было запрещено допускаться к оружию, а также рекомендовано прохождение службы в тыловых подразделениях под постоянным наблюдением психиатра. Однако эти предписания были проигнорированы: Дымова направили в стрелковое отделение, где он оказался без необходимого медицинского контроля и поддержки. Такая ситуация серьезно усугубила его состояние, поскольку после травмы ему требовалось не только ограничение нагрузок, но и систематическое наблюдение специалистов.

Со временем психическое состояние военнослужащего ухудшилось еще сильнее. Не выдержав происходящего, он уехал домой. Спустя месяц после этого за ним прибыла военная группа розыска.

Этот случай вновь поднимает вопрос о том, насколько строго соблюдаются рекомендации военно-врачебных комиссий и обеспечивается ли реальная защита военнослужащих, получивших тяжелые ранения и психические травмы.

Теперь мужчине из России может грозить до десяти лет лишения свободы за самовольное оставление воинской части. При этом ситуация выглядит особенно спорной, поскольку проведенная уже после возбуждения уголовного дела судебная экспертиза, занявшая всего около получаса, фактически перечеркнула все ранее поставленные медицинские диагнозы. «Лента.ру» ознакомилась с копиями медицинских документов и материалами дела, а также побеседовала с девушкой бойца, проходящего службу в зоне СВО.

История Валерия Дымова началась 29 июня 2023 года, когда его сослуживцы обнаружили его на дне окопа. По их словам, он находился в оглушенном состоянии, плохо ориентировался в происходящем и сжимал в руке гранату с уже выдернутой чекой. Как именно боеприпас оказался у него и что он собирался предпринять, сам боец вспомнить не смог. По всей видимости, его состояние тогда вызывало серьезные опасения у окружающих, однако впоследствии именно этот эпизод стал частью уголовной истории, которая теперь получила неожиданное продолжение.

Ситуация вызвала широкий резонанс, поскольку в подобных делах особенно важны детали: медицинские заключения, показания очевидцев и обстоятельства, при которых человек оказался вдали от подразделения. Родные и близкие настаивают, что нужно учитывать не только формальную сторону вопроса, но и реальное состояние военнослужащего в тот момент. В результате дело Дымова превратилось не просто в разбирательство о дисциплинарном нарушении, а в спор о том, насколько объективно были оценены его здоровье и поведение.

После пережитого на войне у человека нередко меняется не только самочувствие, но и вся его реакция на мир вокруг. В тот день он оказался под минометным обстрелом, и это событие стало для него тяжелым психологическим ударом. Полтора месяца после случившегося Дымов не произносил ни слова. Врачи поставили диагноз «психогенный мутизм» — состояние, при котором человек физически не может говорить, хотя его речевой аппарат не поврежден. Такой диагноз нередко становится следствием сильнейшего стресса, страха или травмирующих переживаний, когда психика как будто блокирует речь.

Сначала близкие и медики пытались наладить с Валерием общение в письменной форме: он передавал свои мысли через короткие записки на бумаге. Постепенно состояние начало понемногу меняться, и он смог выговаривать отдельные слова, однако каждое из них давалось ему с огромным напряжением. В самарском госпитале, куда его направили на лечение, в истории болезни Дымова отмечалось, что при резких звуках он инстинктивно зажимает уши ладонями, перестает откликаться на голоса и как будто уходит в себя. Когда же он приходил в сознание и немного успокаивался, то все равно не мог говорить и лишь писал на бумаге, что слышал разрывы снарядов. Подобные реакции показывают, насколько глубоко в памяти человека может закрепиться пережитая опасность и как долго последствия боевого стресса сохраняются даже после окончания обстрела.

В подобных случаях восстановление речи требует не только медицинской помощи, но и терпения со стороны окружающих, а также длительной психологической поддержки. Для самого человека это становится сложным и болезненным процессом возвращения к нормальной жизни. Со временем такие состояния могут ослабевать, но путь к выздоровлению обычно занимает много времени и требует большой внутренней силы.

Переписанный текст:

Диагноз «посттравматическое стрессовое расстройство» у Дымова был установлен сразу в нескольких медицинских учреждениях, что делает его подтверждение особенно убедительным. Впервые это заключение вынесла военно-врачебная комиссия 426-го военного госпиталя Минобороны в августе 2023 года. Позднее диагноз был подтвержден в частной клинике в Липецке, а затем дважды — в Липецкой областной психиатрической больнице: сначала в октябре 2023 года, а затем повторно в октябре 2024 года. Последним ПТСР зафиксировал Центр патологии речи и нейрореабилитации Департамента здравоохранения Москвы в ноябре 2024 года.

Такое последовательное подтверждение со стороны разных специалистов и организаций указывает на устойчивый характер расстройства и необходимость регулярного наблюдения. ПТСР часто развивается после тяжелых травмирующих событий и может существенно влиять на эмоциональное состояние, поведение и повседневную жизнь человека. Поэтому при подобных состояниях важны не только точная диагностика, но и своевременная психологическая, психиатрическая и реабилитационная помощь.

Кроме того, клинический опросник ПТСР, который Дымов проходил по направлению военного психолога Минобороны, показал заметное превышение по ключевым шкалам: «событие травмы», «избегание» и «вторжение». Это означает, что симптомы, связанные с пережитым стрессом, выражались достаточно ярко и затрагивали сразу несколько основных проявлений расстройства. Подобные результаты обычно служат важным основанием для дальнейшего наблюдения, уточнения состояния и выбора тактики лечения.

Таким образом, вся совокупность обследований и тестирования указывает на то, что речь идет не о единичном эпизоде, а о клинически подтвержденном расстройстве, которое требует внимательного подхода и длительного сопровождения специалистов.

Электроэнцефалограмма показала наличие дисфункции ствола головного мозга, а логопедическое обследование выявило спастико-ригидную дизартрию и нарушение нейродинамического компонента психической деятельности, что указывает на серьезные неврологические и речевые нарушения. Такие состояния нередко влияют не только на речь, но и на общее самочувствие, скорость реакции, координацию и способность к длительной умственной и физической нагрузке.

В связи с установленными диагнозами военно-врачебная комиссия дважды — в 2024 и 2026 годах — признавалa его ограниченно годным к военной службе и присваивала категорию годности «В». Подобное решение обычно означает, что состояние здоровья человека существенно ограничивает его пригодность к службе и требует учета медицинских противопоказаний.

После лечения в госпиталях Дымова направили в часть, расположенную в поселке Мосрентген в Москве. Формально это подразделение считается тыловым, однако на практике, несмотря на запреты и рекомендации врачей, его зачислили в стрелковое отделение. Такая ситуация вызывает вопросы, поскольку назначение на боевую должность при наличии серьезных медицинских ограничений может создавать дополнительные риски для самого военнослужащего и для окружающих.

Согласно словам родственников Дымова и его собственным объяснениям, полноценного динамического наблюдения со стороны психиатра, о котором ранее говорили врачи, по сути так и не было. Они также утверждают, что фактического лечения в нужном объеме не проводилось. Военнослужащий продолжал принимать нейролептики и антидепрессанты, оставшиеся у него после прошлых госпитализаций, а новые препараты родственники приобретали по выписанным рецептам. Такая ситуация, по их мнению, лишь временно поддерживала его состояние, но не решала проблему системно.

Со временем запас лекарств закончился, и состояние мужчины, как отмечают близкие, стало заметно ухудшаться. Осенью 2024 года его вновь направили на лечение в Липецкую психиатрическую больницу. Медики, как указано в истории болезни, зафиксировали, что после прекращения приема антидепрессантов у пациента началось ухудшение настроения, усилились тревожные проявления и участились кошмары, связанные с военной тематикой. Это, по сути, указывало на нарастание психоэмоционального напряжения и необходимость более тщательного медицинского контроля.

Подобные случаи наглядно показывают, насколько важно не ограничиваться разовыми назначениями препаратов, а обеспечивать пациенту регулярное наблюдение, корректировку терапии и своевременную оценку его состояния. Особенно это касается людей, переживших тяжелые события или длительный стресс, поскольку без постоянной поддержки симптомы могут быстро возвращаться и становиться тяжелее. В данной ситуации, как считают родственники, отсутствие непрерывного сопровождения лишь усугубило проблему и привело к повторной госпитализации.

После выписки его вновь вернули к службе, хотя состояние здоровья по-прежнему вызывало серьезные опасения. При этом никакого полноценного лечения он так и не получил, а ситуация с медицинской помощью только ухудшалась. В апреле 2026 года Дымов уехал из части в свою деревню в Липецкой области, надеясь хоть там переждать тяжелый период и восстановиться. Однако большую часть времени он проводил дома, почти никуда не выходил и продолжал принимать только те таблетки, что у него еще оставались. Достать новые лекарства было невозможно: обратиться к врачу он не мог, поскольку к тому моменту уже находился в розыске, а значит, был лишен нормальной возможности получить помощь. Все это еще сильнее усугубляло его состояние и оставляло его один на один с болезнью и неопределенностью.

До мобилизации Валерий Дымов, по словам его девушки Татьяны, был человеком совсем другого склада — «душой компании, огоньком», который умел поднимать настроение, шутить и легко находить общий язык с окружающими. Он притягивал к себе людей, создавал вокруг себя живую и теплую атмосферу, и многие запоминали его именно таким. В октябре 2022 года его призвали через военкомат Чаплыгинского района Липецкой области, после чего его жизнь изменилась почти полностью. Он участвовал в боевых действиях, прошел через тяжелые испытания, и, как отмечает Татьяна, после этого стал совсем другим человеком — более замкнутым, истощенным и психологически надломленным. По ее словам, пережитое не могло не оставить следа, и прежний Валерий, которого знали друзья и близкие, словно остался в прошлом.

Татьяна сообщила, что у Дымова были попытки суицида, и одна из них произошла в 2024 году, когда он находился в психиатрической больнице. По ее словам, в тот период его состояние уже вызывало серьезные опасения, а близкие и врачи старались удержать ситуацию под контролем. Позднее, во время допроса, он признался следователю: «Думал, что легче так все закончить. Но нельзя этого делать».

По словам Татьяны, без необходимого лечения Валерию становилось заметно хуже, а его состояние быстро ухудшалось, если он не принимал назначенные врачом препараты. На фоне медикаментозной терапии он хотя бы мог нормально спать и немного восстанавливать силы. Если же лекарства были недоступны, он мог весь день сидеть у окна, неподвижно глядя в одну точку и почти не реагируя на происходящее вокруг.

Татьяна также отметила, что любые попытки его успокоить чаще всего приводили к обратному эффекту. Стоило сказать, что все наладится, как Дымов начинал раздражаться и отвечал агрессивно: «Нет, меня убьют». По ее словам, подобные реакции повторялись постоянно, а тревога и страх становились для него почти невыносимыми. В такой обстановке особенно важно было не оставлять его без внимания и своевременно продолжать лечение, однако даже поддержка близких не всегда помогала справиться с его тяжелым психологическим состоянием.

Судя по описанию подруги Дымова, в таком состоянии он вряд ли мог полностью осознавать последствия своих поступков и принимать взвешенные решения. Подобные состояния нередко сопровождаются сильным эмоциональным истощением, тревогой и потерей способности нормально оценивать происходящее. При этом он не скрывался, не пытался уехать и продолжал жить у себя дома, просто ожидая дальнейшего развития событий. Это обстоятельство, по словам близких, тоже говорит не о намеренном бегстве, а о растерянности и фактической беспомощности.

В мае 2026 года за Дымовым приехали представители части. После этого против него возбудили уголовное дело о самовольном оставлении места службы — по этой статье предусмотрено наказание вплоть до десяти лет лишения свободы. Следствие утверждает, что он якобы «тяготился службой и хотел отдохнуть», однако такая формулировка не учитывает возможные проблемы с психическим состоянием, из-за которых его поведение могло быть обусловлено не умыслом, а тяжелым внутренним кризисом. В подобных делах особенно важно учитывать не только формальные обстоятельства отсутствия на службе, но и реальное состояние человека в тот момент.

Спустя три месяца после возбуждения дела, 23 августа, следователь назначил Дымову амбулаторную судебно-психиатрическую экспертизу. Такая проверка должна была помочь установить, мог ли он в полной мере понимать значение своих действий, отдавать им отчет и руководить своим поведением. Обычно именно результаты подобного исследования играют ключевую роль, когда нужно определить, было ли нарушение дисциплины следствием осознанного решения или же оно связано с психическим расстройством, стрессом либо иными тяжелыми обстоятельствами. В таких случаях экспертиза становится важным этапом для дальнейшего разбирательства и оценки степени ответственности.

Переписанный текст:

Проведение данной экспертизы было поручено ФГКУ «111 Главный государственный центр судебно-медицинских и криминалистических экспертиз» Минобороны России. Подобные исследования играют важную роль, поскольку позволяют объективно оценить состояние человека и установить, мог ли он в полной мере понимать значение своих действий и управлять ими.

В заключении от 24 августа эксперт указала, что Дымов не страдает хроническим психическим расстройством, которое лишало бы его способности осознавать характер своих поступков. Также отмечено, что у него выявлено невротическое расстройство, связанное со стрессом, имеющее временный и непсихотический характер. Однако, как следует из документа, это состояние не достигало уровня выраженной депрессии и не препятствовало ему контролировать собственное поведение и руководить своими действиями.

Таким образом, специалисты пришли к выводу, что выявленные особенности психического состояния не исключали способность Дымова понимать происходящее и принимать осознанные решения. Это заключение стало важным элементом в общей оценке его состояния и обстоятельств дела.

Переписанный текст:

Экспертиза не обнаружила у него признаков посттравматического стрессового расстройства, диссоциативного состояния, панического расстройства или психогенного мутизма. При этом подобные выводы нередко становятся предметом споров, особенно когда речь идет о возможном тяжелом психическом заболевании, влияющем на поведение человека. В подобных ситуациях, по мнению юриста, особенно важна максимально тщательная и объективная оценка состояния.

«В таких случаях нужна комиссия экспертов, тем более когда речь идет о тяжелом психическом расстройстве. Один специалист — это риск необъективности», — подчеркнул юрист. Он отметил, что единичное заключение не всегда позволяет в полной мере оценить реальное психическое состояние человека, особенно если имеются сомнения в наличии нарушений, которые могли существенно повлиять на его действия.

По словам Гребенюка, в подобных случаях военнослужащих, у которых имеются очевидные признаки психических нарушений, все равно нередко привлекают к уголовной ответственности за самовольное оставление части. При этом, как он считает, такой подход не учитывает, что поведение человека могло быть вызвано не сознательным решением, а болезненным состоянием. «Логика простая: "Ну и что, что у тебя психическое расстройство? Самовольно оставлять часть нельзя — значит, в тюрьму". Мы с этим категорически не согласны. У Дымова фактически не было речи, его уход — следствие болезни, а не умысел», — объяснил Гребенюк.

Таким образом, ключевой вопрос в подобных делах заключается не только в формальном наличии или отсутствии диагноза, но и в том, мог ли человек осознавать свои действия и управлять ими. Именно поэтому защита настаивает на более глубокой и всесторонней проверке, которая поможет установить, было ли поведение военнослужащего результатом преступного умысла или следствием тяжелого психического состояния.

Ситуация вокруг состояния Дымова вызывает серьезные вопросы не только у его защиты, но и у специалистов, знакомых с практикой психиатрической и военно-врачебной экспертизы. В подобных случаях важно учитывать не только формальные выводы, но и реальную медицинскую картину, которая может быть гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд.

Врач-психиатр, нарколог и специалист военно-врачебной экспертизы Надежда Ш. ознакомилась с документами Дымова и отметила, что наличие психического расстройства не означает полной утраты адекватности, однако и назвать такого человека полностью психически здоровым нельзя. По словам специалиста, особенно остро это проявляется в тех случаях, когда человек остается без психиатрической помощи и без необходимой лекарственной поддержки, что может заметно ухудшать его состояние и влиять на поведение.

Эксперты подчеркивают, что при оценке психического здоровья важно учитывать динамику состояния, историю наблюдения, результаты обследований и назначенное лечение. Без комплексного анализа медицинских данных выводы могут оказаться неполными или даже ошибочными, а потому требуют дополнительной проверки.

***

На данный момент Дымов вновь находится в части, однако необходимого лечения ему по-прежнему не предоставляют. По мнению защиты, это делает ситуацию еще более тревожной, поскольку человек с такими особенностями состояния остается без профессиональной помощи и наблюдения.

Адвокаты настаивают на проведении новой, более тщательной стационарной экспертизы с обязательным участием психолога и изучением всей имеющейся медицинской документации. Они уверены, что предыдущий эксперт не ознакомился с этими материалами в полном объеме, а значит, выводы могли быть сделаны без учета важнейших данных о состоянии Дымова. Следователь, однако, отказал в повторном освидетельствовании, и этот отказ уже обжалован в суде и в прокуратуре.

Защита рассчитывает, что новые проверки позволят объективно оценить состояние Дымова и установить, нуждается ли он в специализированной помощи. В подобных делах особенно важно, чтобы решение основывалось на полном и всестороннем медицинском обследовании, а не на формальном подходе. Именно поэтому адвокаты продолжают добиваться пересмотра ситуации и настаивают на более глубокой экспертизе.

Этот вопрос, на первый взгляд, кажется простым, однако на деле он затрагивает сразу несколько важных правовых и человеческих аспектов, отметил Максим Гребенюк. «Если человека нельзя было допускать к оружию, можно ли его судить за то, что он от этого оружия ушел?» — подчеркнул он, обращая внимание на ответственность не только самого человека, но и тех, кто должен был заранее оценить его состояние и принять меры.

По словам Гребенюка, подобные ситуации требуют особенно тщательного анализа, поскольку речь идет не только о формальном соблюдении закона, но и о том, насколько добросовестно были выполнены процедуры медицинского контроля, допуска к оружию и последующей проверки обстоятельств дела. В таких случаях важно учитывать всю цепочку событий, чтобы понять, где именно была допущена ошибка и кто несет за нее ответственность.

Редакция располагает копиями всех медицинских документов и материалов уголовного дела, что позволяет более подробно изучить обстоятельства произошедшего и сопоставить официальные выводы с реальными фактами. Наличие этих документов дает возможность внимательнее оценить, были ли основания для допуска к оружию и насколько обоснованным является дальнейшее уголовное преследование.

Таким образом, ситуация выходит далеко за рамки одного короткого вопроса и превращается в более широкий спор о справедливости, профессиональной ответственности и правовой оценке действий всех участников событий.